Так как мне ненавистны скандалы, особенно с участием женщин, и к тому же хорошеньких, я улизнул назад в свою комнату и притворил дверь, правда, не совсем плотно; мое любопытство было настолько возбуждено, что я не мог не прислушаться. Хозяйка бесстрашно пошла на приступ вражеской крепости и ворвалась в нее словно буря; дверь за нею захлопнулась. Я услышал ее громкий голос, негодующие восклицания, но это продолжалось два-три мгновения. Затем ее голос сделался глуше, стал доноситься как завывание ветра на чердаке, затем мне послышался смех, затем... затем я ничего больше не слышал.
Через некоторое время хозяйка вышла из комнаты; на ее лице играла улыбка, она на ходу оправляла чепчик, чуть-чуть сбившийся набок. Когда она спустилась вниз, я услышал, как на вопрос хозяина, в чем, собственно, дело, она ответила: "Ничего особенного, просто дура-девчонка". Я был озадачен еще сильнее, чем прежде, и не знал, что же мне, наконец, думать об этом нарушившем все мои предположения незнакомце, встретившем яростный отпор добродушной горничной и заставившем улыбаться воинственную хозяйку. Он, очевидно, не так уж стар, не так уж противен и вовсе не так уродлив.
Мне снова пришлось взяться за переработку портрета, и на этот раз я нарисовал его совсем иначе. Я признал в моем незнакомце одного из тех полных господ, которых зачастую можно встретить у порога сельских гостиниц. Это вечно потные весельчаки в бельчеровских шейных платках*, нагулявшие жир не без помощи солодовых напитков, люди, повидавшие свет, дававшие под присягой показания в Хайгейте**, привычные к кабацкому быту, знатоки уловок кабатчиков и плутней трактирщиков, прожигатели жизни (но только в малом масштабе), расточители в пределах гинеи, - те самые, что зовут всех официантов по имени, щиплют служанок, сплетничают у стойки с хозяйками и нудно разглагольствуют после обеда за пинтой портвейна или стаканом негуса***.