И конечно же, продавец журналов на углу смотрел на меня все упорнее и говорил что-то мальчишке моего возраста, который гримасничал и отвечал ему уж не знаю что, а машины все шли, и останавливались, и снова шли, а мы стояли и стояли. Через какое-то время в нашу сторону двинулся полицейский, это было самое худшее, что могло с нами случиться, потому что полицейские очень добрые и оттого попадают впросак, они начинают задавать вопросы, спрашивают, не потерялся ли ты, а он вдруг может закапризничать, и тогда кто знает, чем все кончится. Чем больше я думал, тем больше расстраивался, и в конце я действительно испугался, клянусь, меня почти что затошнило, и в момент, когда движение остановилось, я схватил его хорошенько, закрыл глаза и потащил вперед, почти согнувшись пополам, а когда мы ступили на площадь, я выпустил его, прошел несколько шагов один и потом вернулся, и мне хотелось, чтобы он умер, чтобы его уже не было на свете, и чтобы не было папы с мамой, да и меня самого тоже, чтобы все умерли и уже были под землей, кроме тети Энкарнасьон.

Но все это сразу проходит, мы увидели чудесную скамейку, совершенно пустую, и я повел его, не дергая, мы сели на эту скамейку и стали смотреть на голубей, которые, к счастью, не даются в руки, как кошки. Я купил арахис и карамельки, давал ему понемножку и того, и другого, и нам было довольно хорошо сидеть на солнце, какое бывает после обеда на Майской площади, среди людей, что ходят туда-сюда. Не знаю, когда мне подумалось: а не бросить ли его здесь; помню только, что я чистил ему арахисинку и в то же время думал, что если сделать вид, будто я иду кинуть что-нибудь голубям, которые бродили довольно далеко, будет очень легко зайти за Пирамиду и потерять его из виду.