Взгляд Баши стал печальным.
- Она там так и осталась?
- Нет, Баша, святой человек по имени Рабби Лейб узнал о ее горе. Он отправился в пустыню и спас ее.
- Как?
- Ангел помог ему.
- А что стало с ее детьми?
- Дети превратились в настоящих людей и вернулись к матери. Ангел отнес их на своих крыльях.
- А демон?
- Так и остался в пустыне.
- И больше не женился?
- Почему нет? Женился. На демонице под стать себе.
Мы снова помолчали, и тут я услышал знакомую песенку сверчка. Неужели это тот самый сверчок? Нет, конечно. Наверное, его прапраправнук. Но песенка-то все та же. Старинная, загадочная, как мир, и бесконечная, как темные ночи в Варшаве.
Сон Менаше
Менаше был сирота. Несладко ему жилось у дяди Менделя. Бедный стекольщик едва сводил концы с концами, так что и своих-то детей прокормить не мог. В тот год мальчику исполнялось двенадцать лет, он окончил учебу в хедере и осенью должен был пойти в подмастерья к переплетчику. Внешне паренек был, как все деревенские мальчишки - узкое лицо с впалыми щеками, темные глаза, а одежонка - одна рваная куртка.
Но все же с малолетства отличался Менаше от других детей. Едва он научился говорить, как стал засыпать взрослых вопросами: "Какой высоты небо?", "Какой глубины земля?", "А что там, на краю света?", "Зачем рождаются люди?", "Почему они умирают?".
Эта история случилась жарким летним днем. Золотистая дымка парила над деревней. Солнце казалось маленьким, словно луна, и рыжим, как медный таз. По пыльным улицам трусили собаки с поджатыми хвостами. Посреди базарной площади дремали голуби. Козы попрятались в тени домов, жевали жвачку и лениво трясли бородами.
Работать в такой день мука-мученическая. Вот тетка Двоша и ополчилась на приемыша, что помощи от него никакой. Обида подхлестнула Менаше, выскочил он из дома, даже к обеду не притронулся. Но хоть и в сердцах был, не забыл прихватить единственное свое сокровище - старую книгу сказок, зачитанную почти до дыр. Называлась книжка - "Один в дремучем лесу". Деревня, в которой жил мальчик, тоже со всех сторон была окружена лесами, которые, говорили, тянулись до самого Люблина.