Но оказалось, что больше всего ему запомнились картины окружающего, а не он сам; в памяти всплывали обрывки воспоминаний - солнце, зной, люди; толчея в поезде и в гостинице, забитые до отказа пароходики на озере, густые толпы отдыхающих на улицах и на набережной - каких-то курьезных стариков и старух, - обрюзглых и уродливых, от которых противно пахло. Сейчас в военную пору в Люцерне было так же безлюдно, как в те времена, когда Швейцария еще не пользовалась репутацией "спортивной площадки Европы". Гостиницы большей частью были закрыты, улицы пустынны, на воде у причалов покачивались гребные лодки - их некому было брать напрокат, - а в аллеях на берегу озера прогуливались лишь степенные швейцарцы вместе со своим нейтралитетом, словно с верным псом. Эшендена обрадовали покой и глушь, он присел на скамейку у воды и весь отдался своему настроению. Конечно, озеро с водой какого-то немыслимо голубого цвета и чересчур заснеженными вершинами выглядело нелепо, и вся эта красота, от которой рябило в глазах, скорее утомляла, чем приводила в восторг. Однако было в этом пейзаже некое очарованье, простое и трогательное, как "Песня без слов" Мендельсона, и Эшенден не смог сдержать довольной улыбки. Люцерн пробудил в нем воспоминания о восковых цветах под стеклом, часах с кукушкой и затейливых старинных вышивках. Как бы там ни было, пока стоят погожие дни, он решил наслаждаться природой. Он считал, что стоило по крайней мере попытаться соединить приятное с полезным и, принося пользу отечеству, подумать и о собственном удовольствии. Он путешествовал под вымышленной фамилией, с новеньким паспортом в кармане, и у него было такое ощущение, словно он заново родился.