Лежишь ты навеки в могиле сырой!

Теперь не вернешься в Кинкора родной.

- Ах ты, мой голубчик, - заверещала миссис Рош. - Какой ангельский у него голосок, дай бог ему здоровья!

Я был того же мнения, а потому никак не мог понять, почему отец опять зашикал на меня и погрозил пальцем.

Он, по-видимому, просто еще не разобрался, до чего эта песня была здесь к месту, и я рванул во весь голос.

- Заткнись, сказано тебе, - гаркнул отец, но, вспомнив о миссис Рош, попытался скроить улыбку. - Мы уже почти пришли, сынок. Здесь немного осталось. Дай-ка я возьму тебя на руки.

Но, хотя я был пьян и все такое прочее, я не настолько лишился ума, чтобы пойти на подобное унижение.

- А ну тебя, - отмахнулся я сердито. - Отстань от меня. Я и сам могу идти. Только голова мешает. Хорошо бы прилечь.

- Вот дома и приляжешь, - сказал он уклончиво, пытаясь взять меня на руки. Судя по его побагровевшему лицу, он весь кипел от злости.

- Очень надо, - упорствовал я. - Чего я там не видел? Отстань от меня, тебе говорят.

Наша перебранка почему-то вызвала приступ бурного веселья по другую сторону улицы. Старухи просто зашлись от смеха. Во мне забурлила неизлитая ярость - подумать только! нельзя уж человеку опрокинуть стаканчик, чтобы вся округа не сбежалась насмехаться над ним.

- Чего зубы скалите? - заорал я, потрясая в воздухе кулаками. - Вы еще у меня слезами умоетесь! А ну, дайте пройти!

Но мои слова только подлили масла в огонь. В жизни не видал таких дурно воспитанных старух!

- Брысь отсюда, драные кошки! - крикнул я.

- Тише, тсс, тсс! - зашипел отец, уже не пытавшийся делать веселую мину. Он схватил меня за руку и потащил за собой. Я был в бешенстве от визгливого смеха женщин. В бешенстве - от насилия отца. Я стал упираться, но отец был намного сильнее меня, и, чтобы видеть старух, мне приходилось все время выворачивать шею.