Он приготовил нам по большой чашке чая. Отец отменно заваривал чай, с другими же домашними делами справ-лялся очень неумело. Надо было видеть, как он кромсал хлеб!
Потом мы пошли вниз, к церкви. Отец надел свой новый саржевый костюм и котелок, не без щегольства заломив его набок. К величайшей радости отца в толпе плакальщиков оказался Питер Краули. Встреча с Питером - прощелыгой, как звала его мать, - ходившим на похороны с единственной целью выпить на дармовщинку, была сигналом бедствия: я знал по опыту, чем не раз кончалась для отца воскресная утренняя месса. Как потом выяснилось, Питер понятия не имел о мистере Дули! Но отец питал к Питеру слабость - жалел, как всех этих дуралеев, которые, вместо того чтобы откладывать честно заработанные денежки на черный день, просаживают их в кабаках. Правда, Питер Краули редко просаживал свои деньги.
Похороны, по мнению отца, удались на славу. Он успел разглядеть все до тонкостей еще прежде, чем мы двинулись за катафалком под жаркими лучами полуденного солнца.
- Пять кебов! - восхищался он. - Пять кебов и шестнадцать крытых повозок. Городской голова, два советника, а священников-то, священников даже и не счесть. Просто не припомню, чтобы с верхнего квартала кого так хоронили. Разве что Вилли Мака - кабатчика.
- А как все его любили! - просипел Краули своим пропитым голосом.
- Кому ты это говоришь? - оборвал его отец. - Мне? Его лучшему другу? За два дня до смерти - всего за два дня - он заходил ко мне порассказать, какие дела творятся вокруг контракта на постройку новых домов.
Ведь эта свора из муниципалитета хуже грабителей с большой дороги. Знаешь, даже я не представлял себе, какие у него знакомства!
За катафалком отец шел очень довольный, по-мальчишески радуясь всему вокруг: многолюдной процессии и виду богатых домов на Сандиз-уэлл. Сигналы бедствия обступали нас со всех сторон: солнечный день, пышные похороны, соседство священников и важных господ - все это раздувало в отце гонор и спесь. Он чуть ли не с удовольствием наблюдал, как опускали в могилу его старого друга. Тут было и чувство исполненного долга, и приятное сознание того, что, хотя длинными летними вечерами ему очень будет недоставать мистера Дули, чувство утраты будет испытывать он, а не бедный мистер Дули.