Он достал трубку, продул ее, раскурил, шумно попыхивая, повернулся к своей пинте спиной и, прислонившись к стойке с видом человека, который понятия не имеет, что его ждет кружка пива, стряхнул с ладоней табачные крошки. Он занимал позиции, устраиваясь на весь вечер, и уже принялся перечислять все шикарные похороны, на которых ему довелось присутствовать. Кебы уехали, а публика попроще все прибывала и прибывала, пока не заполнила пивную.

- Па-ап, - протянул я, снова дернув его за фалду, - пойдем домой, па-ап!

- Погоди, мама еще не скоро вернется, - ответил он, пока еще вполне благодушно. - Беги на улицу и поиграй там.

Удивительные люди, эти взрослые! Будто можно играть на незнакомой улице одному! Во мне, как уже не раз бывало в подобных случаях, подымалось глухое раздражение. Я знал, что отец способен просидеть тут до полуночи. Знал, что мне, возможно, придется тащить его, мертвецки пьяного, домой по Бларни-лейн, а соседки, стоя у дверей, станут судачить на наш счет: "Мпк Делани опять принялся за свое". Я знал, что мама будет вне себя от горя, что назавтра отец не пойдет на работу, а в конце недели мама отправится закладывать часы, пряча нх под шалью. Кухня без часов своей пустотой давила и угнетала меня.

Мне по-прежнему очень хотелось пить. И тут я обнаружил, что, привстав на цыпочках, смогу дотянуться до отцовской кружки, и я подумал, хорошо бы попробовать, что в нее налито. Отец сидел спиной к кружке - вряд ли он мог что-либо заметить. Я завладел кружкой и отпил из нее глоток. Разочарованию моему не было предела.

Подумать только - пить такую гадость, когда на свете есть лимонад! Неужели отец никогда не пробовал лимонаду?

Мне, конечно, следовало бы тут же просветить его на этот счет, но он уже завел свои умные речи. Я слышал, как он разглагольствует о том, что без духового оркестра похороны не похороны. Выбросив вперед руки, словно держа ружье дулом назад, он напевал "Траурный марш" Шопена.