Но, что всего удивительнее, выпив портера, я будто отделился сам от себя - вернее, воспарил, как херувим на облаке, и теперь наблюдал, словно со стороны, как, заложив ногу за ногу, стою, привалившись к стойке, и в голове у меня не какие-нибудь пустяки, а мысли глубокие, серьезные, взрослые: о жизни и смерти. Присматриваясь к себе со стороны, я вдруг понял, какое я пугало, и мне сначала стало не по себе, а потом меня разобрал смех. Но тут я допил все до дна и перешел уже в другую фазу. Я никак не мог поставить кружку обратно на стойку. Очевидно, стойка слегка подросла. На меня напала тоска.
- Вот такие дела, - сказал отец с благоговением в голосе и протянул руку за кружкой. - Упокой господь, душу бедного грешника, куда бы она ни сподобилась попасть.
И тут он осекся, посмотрел сначала на кружку, потом на сидевших вокруг.
- Вот те на, - сказал он как нельзя более добродушно, явно намереваясь обратить все в шутку, хотя такая шутка была, на его взгляд, в дурном вкусо. - Кто тут приложился к моей кружке?
Воцарилось молчание. Кабатчик и его старуха воззрились сначала на отца, потом на его кружку.
- Никто к ней, мил-человек, не прикладывался, - сказала одна из посетительниц с оскорбленным видом. - За кого ты нас принимаешь?
- Здесь никто не польстится на чужое, Мик, - сказал обиженный хозяин.
- Но кто-то же польстился, - сказал отец, переставая улыбаться.
- А если и польстился, так ищи среди тех, кто был к кружке ближе, сказала не без намека хозяйка, бросив на меня ехидный взгляд. И тут до отца постепенно начало доходить, что произошло. Он нагнулся и потряс меня. Я, надо полагать, смотрел на него блаженно-отсутствующим взглядом.