— Будьте спокойны на этот счет, профессор, — расхохотался Боб. — До скорого и спасибо вам огромное…

— Пока, Боб…

Оба одновременно положили трубки. Боб откинулся в кресле. На его лице застыло озабоченно-решительное выражение, которое, наверное, бывает у матодора, который позабыл шпагу и посему готовится схватить разгневанного быка прямо за рога.

— Чтобы прояснить загадку, — тихо произнес он, — остается лишь одно: сделать фотографию этого обезьяньего вожака.

На следующий день в середине пополудни довольно неказистая развалюха неопределенного серого цвета, протянувшись вдоль набережных Анатоля Франса и Орсэ, прошмыгнула по мосту Альма и, повернув вправо, выехала на набережную Конферанс. Ни одна душа не узнала бы Боба Морана в сомнительного вида водителе этого ветхого драндулета. Растрепанная борода, сооруженная из приклеенных прямо на кожу волосинок, скрывала всю нижнюю часть лица, а потертая и измятая шляпа была нахлобучена прямо на глаза. Одежда висела на нем мешком, была основательно заношена, поскольку когда-то принадлежала покойному супругу консьержки мадам Дюран. Более того, он нарочно перепачкал себе лицо и руки так, чтобы в таком виде походить на одного их этих скользких и сомнительных полукорабейников-полукоммивояжеров, всюду суетящихся по своим бог весть каким темным делишкам. А уж кряхтевший от старости «ситроен» профессора Клэрамбара достойно завершал это полнейшее перевоплощение Боба. Единственной вещью, никак не вязавшейся с общим замызганным обликом, был превосходный фотоаппарат «поляроид». Это чудо современной техники, вдвое дороже самой колымаги было небрежно брошено на переднее сиденье рядом с Мораном.

Уличный фокусник находился на том же месте, что и накануне, заставляя обезьянку выделывать все положенные ей трюки. Боб остановил машину неподалеку от него и, взяв в руки «поляроид», выдвинул гармошку меха. Он тщательно приладил телеобъектив, поставил диафрагму и с помощью дальномера навел на резкость.