- Да, - сказал я смеясь: - мы в России совсем иначе смотрим на Кавказ, чем здесь. Это испытывали ли вы когда-нибудь? Как читать стихи на языке, который плохо знаешь; воображаешь себе гораздо лучше, чем есть?.. - Не знаю, право, но ужасно не нравится мне этот Кавказ, - перебил он меня. - Нет, Кавказ для меня и теперь хорош, но только иначе... - Может быть, и хорош, - продолжал он с какою-то раздражительностью: - знаю только то, что я не хорош на Кавказе. - Отчего же так? - сказал я, чтоб сказать что-нибудь. - Оттого, что, во первых, он обманул меня. Всё то, от чего я, по преданию, поехал лечиться на Кавказ, всё приехало со мною сюда, только с той разницей, что прежде всё это было на большой лестнице, а теперь на маленькой, на грязненькой, на каждой ступеньке которой я нахожу миллионы маленьких тревог, гадостей, оскорблений; во-вторых, оттого, что я чувствую, как я с каждым днем морально падаю ниже и ниже, и главное - то что чувствую себя неспособным к здешней службе: я не могу переносить опасности... просто, я не храбр... - Он остановился и посмотрел на меня. - Без шуток. Хотя это непрошенное признание чрезвычайно удивило меня, я не противоречил, как, видимо, хотелось того моему собеседнику, но ожидал от него самого опровержения своих слов, как это всегда бывает в подобных случаях. - Знаете, я в нынешний отряд в первый раз в деле, - продолжал он: - и вы не можете себе представить, что со мной вчера было. Когда фельдфебель принес приказание, что моя рота назначена в колонну, я побледнел, как полотно, и не мог говорить от волнения. А как я провел ночь, ежели бы вы знали! Если правда, что седеют от страха, то я бы должен быть совершенно белый нынче, потому что, верно, ни один приговоренный к смерти не прострадал в одну ночь столько, как я; даже и теперь, хотя мне и легче немного, чем ночью, но у меня здесь вот что идет, прибавил он, вертя кулак перед своей грудью. - И что смешно, - продолжал он: что здесь ужаснейшая драма разыгрывается, а сам ешь битки с луком и уверяешь, что очень весело.