— Передавай ей привет, — сказала Улда. — Она несказанно хороший человек.

— Да, это так.

Улда вдруг как-то неловко засмеялась.

— Одна смешная вещь вспомнилась. Ох уж ни с того ни с сего…

— Что за смешная вещь?

— Помнишь, как нас с тобой в школе прозвали?

— Это было так давно.

— Помнишь?.. Жених и невеста.

— Так, да?

— Так-так. Ан видишь, вышло иначе.

— Улда, тебе повезло. У тебя очень хороший муж.

— Кто знает… Но у каждого жизнь получается, как ему предназначено. Не знаю, почему это вдруг вспомнилось.

После чего корова подняла хвост и кряхтя начала облегчаться: шлеп-шлеп-шлеп.

— И не стыдно тебе, — сказала Улда, оттаскивая животное подальше. — Обшлепаешь писателя.

Улда оттянула корову на середину дороги и зашагала дальше. Но уже через плечо добавила:

— Я тоже иногда хожу на пирс. Там теперь так грустно. Все позаросло…

Улда оказалась права. На берегу буйствовала трава, некошеная, спутанная и порыжелая. Старый сарай для сетей обрушился, и решетина крыши выпирала сквозь камышовые пучки, как голые ребра. Одна ворона, склонив голову набок, сидела на горбатом гребешке крыши и все смотрела в сторону моря. Но там не виднелось ни одной рыбачьей лодки. Возможно, ворона и не ждала больше мужиков с моря. Казалось, это была довольно старая птица. Молодая с любопытством бы поворачивала шею в разные стороны и стала бы пристально следить и за мною. А эта ворона сидела неподвижно, и трудно было отгадать, движутся ли хоть ее зрачки цвета ржавчины. Я подумал, что она узнала меня, по-прежнему считает своим, жителем этого острова. За долгую жизнь она видела слишком много мужчин и женщин, чтобы теперь поворачивать свой клюв по каждую живую душу. Могла бы, увидев меня, хоть каркнуть — подать знак, что узнала. Но в августе редкая птица издает звук, август молчит насколько возможно, август — месяц загадочный. А вот мой рот все же раскрылся, и я со страхом услышал себя произносящим: