— Ворона, а помнишь одного мальчишку с исцарапанными коленками, который каждое погожее утро бежал сюда, вытянув шею к морю, — ведь оттуда приходили рыбачьи лодки с Ряймераху.

Ворона и тут ноль внимания.

— На вешалах сушились скользкие от салаки сети. Этим запахом — запахом рыбы и моря — был заполнен весь мир. Ты, ворона, хотела поклевать головы оставшейся в сетях рыбы, но запуталась когтями в сетях. Ты барахталась и хрипела, жалко было на тебя смотреть. Я высвободил тебя, а ты в благодарность клювом врезала мне в подбородок, до крови. Гляди, этот след у меня и доныне. Видишь?

Ворона не посмотрела. Что удерживало ее так неколебимо на крыше этого повалившегося сарая для сетей!? Определенно где-то на стене сарая еще висел на гвоздике какой-нибудь истлевший обрывок сети с поплавками, а в углу валялась сделанная из лошадиного хвоста веревка. К этим поплавкам и конскому волосу так присохли чешуйки салаки, что их не отодрать никакой силой. Запахи времени проникли оттуда в нос вороне. Я подошел к двери сарая и попытался ее отворить. Дверь жалобно застонала, но не двинулась с места. Я приложился лицом к замшелым доскам, втянул в легкие исходящие из сарая запахи. В глазах потемнело, свет померк. Когда зрение вернулось, я увидел через дверные щели, что в одном углу сарая сложены рядом несколько ящиков для рыбы, почернелых от морской воды и от соков салаки. На этих ящиках сидели мальчишка и девчонка с пылающими лицами, у него на подбородке еще какая-то тусклая отметина. Я пожал плечами, тряхнул головой, отступил на шаг, затем снова шагнул к двери, прищурился, еще раз посмотрел в щель, но теперь в заплесневелом сарае больше не было ни ящиков для рыбы, ни сидящих на них. Только откуда-то до ушей донесся шепот:

— Не надо, мужики придут за сетями… увидят…

Это вроде был голос девчонки, но мог быть и утренний шепот августовского моря.