Сырой запах гнили отогнал меня от сарая. Ворона теперь перелетела на покосившийся столб вешала, но и там сидела с невозмутимым спокойствием. Около небольшого низкого мостика чернела одинокая весельная лодка. Я сел на переднее сиденье и на мгновение взял в руки весла. Я никуда не хотел грести, да и времени у меня не было тащиться дальше прибрежных камней, чтобы со стороны, через синеющую водную гладь, посмотреть, как пробуждается деревня. Когда-то рыбачьим утром картина потягивающейся в лучах восходящего солнца деревни захватывала дух.

Чуток подержать в ладонях весла — это был, наверное, ностальгический порыв. Конечно, намного лучше было бы сейчас вместе с Яко вынимать донники и по колебаниям линейной веревки чувствовать, что на крючке: окунь, язь или угорь. У каждой рыбы особенный беззвучный вопль о помощи, надежда спастись перед тем, как ее перевалят через борт лодки. Окунь дергал резко и энергично, язь был сильнее и яростнее, а угорь вжимался в ил и траву, обвивался хвостом вокруг донных камней, все еще надеясь, что придет спасение. Как раз сейчас и было бы такое утро, если бы я вчера не дал Яко так рано бутылку.

Яко обещал червей накопать и крючки наживить, если только бутылку поставлю.

Бутылка у меня была. Я предложил сначала на рыбалку сходить и только потом за бутылку браться. Яко вздохнул при этом и сказал:

— Мне бы сразу пригодились сто грамм. Тогда бы крючок лучше держался в пальцах.

— Я налью тебе сто грамм.

Яко сказал:

— На меня можешь положиться. Оставь бутылку здесь. Налью сто грамм и ни капли больше. Друга детства не подведу.

Я поверил.

Когда перед заходом солнца я зашел к другу детства, чтобы вместе с ним выйти в море и закинуть наш невод в воду, храп Яко раздавался на весь двор. Он лежал в обнимку с ящиком для снастей. Но ящик был пустой. Крючки висели нетронутые на стене сарая, пустая бутылка блестела под кустом сирени.