Я поднялся, стряхнул водоросли с одежды. Меня поразило, что Яко после вчерашнего выпивона выглядел почти свежим, был даже побрит.

— Значит, сегодня вечером пойдем в море, — сказал Яко.

— Сегодня вечером, да, через год, — ответил я.

— Всегда готов. Только дай знак. Положись на меня. — Точно так и сказал. — Я могу хоть литр водки выпить, но ум остается ясным. Такие дела. Вот у Яагупа сразу крыша едет.

Яко хрипло засмеялся.

— Слыхал, что сотворил Яагуп на хмельную голову?

— Ну?

— Он не дошел с сетями на угря до воды. Развешал их на пастбище в можжевельниках, честное слово.

— Жуткая история.

— Мальчишки, конечно, видели. Утром у Яагупа был улов что надо. Шелковый чулок, старая зимняя шапка, половина сушеной камбалы.

— Тьфу…

— На сто крючков приличный улов, точно?

Яко смеялся, только зубы сверкали.

— Будь молодцом, — сказал он, протягивая мне руку. — Не забывай родной остров и друзей детства.

***

Утром в почтовой лодке, которая увозила меня с острова на материк, было мало народу. Кроме меня еще четыре женщины. Одна из них спросила:

— Скоро закончишь свою книгу?

— Какую книгу?

— Ты говорил однажды по телевизору, что уже сто лет пишешь одну книгу и все никак не допишешь. Говорил?

— Говорил, да.

— Сказал еще, что книга называется «Салачья книга». Верно?

— Верно.

— Не готова?

— Не готова, нет.

— Надо было писать, пока в море еще водилась салака. Теперь нет салаки и жизнь такая грустная.

Грустная, да, а все-таки жизнь, подумал я. Грусть не должна бы мешать мне писать. Грусть должна больше принуждать писать, чем веселье. «Салачья книга» все еще не была закончена. Вначале я собирался писать о судьбе салаки. Затем понял, что надо писать и о том (крупным, глубоким планом!), как в тревожной судьбе салаки отражается судьба моего народа.