Клер. Соланж...

Соланж. Ночь слишком темна, чтобы шпионить за госпожой. А на балконе ты считала себя невидимкой. За кого ты меня принимаешь? Не старайся доказать мне, что ты лунатичка. По крайней мере сейчас ты можешь признаться.

Клер. Соланж, ты кричишь. Прошу тебя, говори тише. Мадам может войти незаметно... (Бежит к окну и приоткрывает занавеску.)

Соланж. Оставь занавески в покое, я все сказала. Мне не нравится, как ты приподнимаешь занавеску. Меня переворачивает от твоего жеста. Опусти ее. Утром в день ареста Мсье делал так же, когда ждал полицейских.

Клер. Любое движение кажется тебе жестом убийцы, готового удрать по черной лестнице. Теперь ты боишься.

Соланж. Можешь иронизировать, злить меня. Давай иронизируй! Никто меня не любит! Никто нас не любит!

Клер. Она, она любит нас. Она добра. Мадам добра! Мадам обожает нас.

Соланж. Любит нас, как свои кресла, как фаянсовую розу из ванной комнаты, как свое биде. А мы не можем любить друг друга. Грязь...

Клер. О!

Соланж. Грязь не любит грязи. И ты думаешь, я решусь продолжать эту игру, а вечером возвращусь на свою железную кровать. Сможем ли мы продолжить игру. А я, если мне не надо будет плевать на того, кто называет меня Клер, я задохнусь этой слюной! Мои плевки - это мои бриллианты!

Клер. (поднимается, плача) Тише, прошу тебя, говори... Говори о доброте Мадам.

Соланж. О ее доброте! Ей легко быть доброй, приветливой и нежной! Ах! Ее нежность! Когда она красива и богата. А быть доброй, когда служишь... Мы можем показать себя лишь во время уборки или мытья посуды. Или когда действуем веником, как веером. Наши жесты элегантны, когда мы орудуем тряпкой. Или когда, как ты, позволяем себе ночью роскошь совершить исторический проход по апартаментам Мадам.

Клер. Соланж! Опять? Чего ты хочешь? Ты думаешь, взаимные обвинения помогут нам успокоиться? Я могла бы рассказать тебе что-нибудь похлеще.