Уж не имеет ли на меня влияния этот разрушающий замок с его сонными лесами? Тогда я не был ни тем ни другим, ни мужчиной и ни женщиной. А может быть, я был и тем и другим - и спал только. Потом в течение двадцати лет я был мужчиной, который лишь изредка уступал свое место женщине. Но я всегда был чем-нибудь одним: или мужчиной, или женщиной. Но теперь, когда я снова поселился в замке, все как будто смешалось: я мужчина и женщина - и одновременно. Вот я сижу в высоких ботфортах, курю свою трубку и пишу в это книге своим грубым, неизящным почерком. Я только что возвратился с утренней прогулки верхом, я травил зайцев борзыми собаками.

Я перелистываю две страницы назад - оказываетс. Что вчера я писал в это же время неестественным женским почерком. Я сидел у окна, в женском платье, в ногах у меня лежала лютня, под аккомпанемент которой я пел. По-видимому, я музыкален, когда становлюсь женщиной, - вот тут записана песня, которую я сочинил, переложил на музыку и пел: "Грезы, дремлющие в буках".

"Грезы, дремлющие в буках"! Прямо тошно! О Господи, Боже Ты мой, до чего я ненавижу эту сентиментальную женщину! Если бы только найти хоть какое-нибудь средство, чтобы изгнать этот отвратительный, подлый солитер!

***

Стр. 980. Почерк барона.

Вчера вечером я был в деревне. У Кохфиша было какое-то дело к леснику, и он попросил меня заехать к Беллингу, нашему мяснику, и лично сделать ему наконец выговор за дурное мясо, которое он нам присылал на прошлое неделе.

Я поехал к мяснику верхом, был вечер, и когда я к нему приехал, то наступали уже сумерки. Я крикнул, но никто не появился в дверях. Я крикнул еще раз, тогда в окно выглянула свинья. Наконец я сошел с лошади, отворил дверь и вошел в лавку. Там никого не было, ни одного живого существа, за исключением большой свиньи. Свинья отбежала от окна, стала за прилавком и положила передние ноги на мраморную доску. Я засмеялся, а свинья захрюкала. Чтобы рассмотреть ее хорошенько, я чиркнул спичкой и зажег газ.