— Егор! Не гадь хоть смерти нашей! Егор, слышь?

— Молчать!

— И я, и я… — раздалось в ряду, и десятые увидели Хижняка: он шагнул из ряда, стучал зубами и от бессилия выговорить застрявшие в горле слова зеленел.

— У-у, вша собачья! — как бы плюнул в него Станислав.

Усатый цыкнул, еще раз поманил за собою тех, кто хотел остаться в живых, и повел Завалишина и Хижняка к капитану:

— Не хотите? Скоро поздно будет!

— Веди их, веди, чортовых псов! — загудели десятые, переплетаясь руками.

— Не ругайтесь, не надо, — сказал Илья и еще раз крикнул: — Егор! Хижняк! Не дело, срам, братья же!..

— Вот они, люди-то, э-эх! — с тоской сказал Самойленко.

Илья глянул на него, с трудом удержал слезы и почувствовал, что Станислав мелко дрожит. Станислав не был готов к тому, чтобы принять смерть спокойно, но дрожать не хотел. Слепого страха в нем тоже не было, но дрожи он не мог подавить, — тело его прыгало всеми жилочками. Станислав прятал глаза и как бы высыхал от стыда. Илья крепче прижал к своему боку его руку, будто принял в себя долю его мучений, и, чтоб скрыть это, отвел в сторону глаза.

За полоской насыпи за казаками шла женщина. Ее видно было только по пояс, рядом с нею качалась, будто пришитая к ее руке, голова ребенка. Илье показалось, что это Алина, и от головы ребенка полыхнуло синью Витькиных глаз. Илья опустил веки и услышал:

— Простимся пока что!

Солдаты встрепенулись и подняли приклады:

— Не сметь! Смирно!

— Что? Боитесь? И без вас обойдемся.

Крайний десятый обнял соседа и поцеловал его, тот обнял следующего, тот следующего-объятья шли с плеч на плечи, поцелуи с губ на губы и сковывали ряд дрожью и жаром крови. Вася обнял Илью:

— Ну, прощай, родной, — и трижды поцеловав его.

Из глаз Станислава на Илью упала слеза. Хлудиков неожиданно заплакал и икающе заговорил: