Стоило краешку солнца показаться над липами, как Стёпа протягивал к окну мускулистые руки и, изнемогая от напряжения, помогал яркому диску как можно скорее занять свое место на небе. Работенка была потяжелее, чем шесть часов кряду кидать лопатой уголь в топку. Когда Ната просыпалась, он лежал рядом — тяжело дыша, с набухшими венами на руках, весь в поту, с таблеткой валидола, тайно сунутой под язык.

— Тебе плохо? — вскидывалась она. — Или сон дурной приснился?

— Да нет, — хитрил Стёпа. — Ссать хочу — невтерпеж, а в туалет сходить лень, вот моча и выходит через кожу.

Но жена все же застукала его, и Стёпа, взяв с нее клятву молчания («Кто узнает — в психушку отвезут»), рассказал обо всем как на духу. Подумав, Ната мудро решила, что надо же Стёпе хоть чем-нибудь свою безногую жизнь наполнять — одним мытьем посуды да прополкой грядок жив не будешь, — и согласилась, что подъем солнца вручную — дело, безусловно, важное, трудное, полезное и почти что героическое. Не то что закат: вниз-то солнцу легче легкого катиться. Однажды она, однако, по забывчивости — штопала детский носок — попросила Стёпу подержать солнце на месте, чтобы она до темноты успела управиться со штопкой. Муж помог. Сообразив, что произошло, Ната прошептала со слезами:

— Как бы я хотела родить от тебя. Ну хоть десяток ребятишек.

— Этих бы прокормить.

Но скрыть удовольствия от Наткиного признания — не смог.

— Весным весна! — заорал Стёпа, выбравшись на крыльцо. — Пора родные просторы копать!

Спустя несколько часов Ната нашла его лежащим без рубашки в огороде на краю вскопанного участка земли. Кожа его покраснела от солнца, а когда с большим трудом удалось оторвать ладонь, с силой прижатую к груди, все увидели четкий белый отпечаток его пятерни, под которым больше не билось сердце.