Но как-то раз чищу я штаны Мариуса, воскресные его штаны, и вижу; в кармане сорок су. Откуда они у мальчишки?

Я, сударь, голову себе над этим неделю ломал и обнаружил, что он куда-то убегает из дому и все в те часы, когда я отдохнуть возвращаюсь. Тут я стал за ним приглядывать, хотя сперва ничего дурного не думал, ну ровно ничего. Однажды утром я на глазах у него прилег отдохнуть, а сам встал - и за ним. Выслеживать, сударь, - тут уж со мной никто не потягается.

Так вот я Мариуса и подловил. Он, мой племянник, на вашей земле силки ставил. А я, сударь, у вас в сторожах хожу!

У меня перед глазами красные круги пошли, и я чуть на месте его не прикончил - так лупил. Да, влетело ему по первое число! И еще я дал слово, что второй раз его отлуплю для острастки, когда вы приедете.

Вот какие дела. Я даже похудел с горя. Сами понимаете, такое даром не проходит. Но парня я у себя оставил. Что поделаешь! У него ни отца, ни матери, всей родни один я. Не выгонять же на улицу, верно?

Но только я предупредил: возьмется за старое - конец, второй раз пощады не выпросит. Вот. Правильно я поступил, сударь?

Я протянул ему руку и подтвердил:

- Правильно, Кавалье. Вы честный человек. Он встал.

- Большое спасибо, сударь. А теперь пойду за ним. Пусть получит свое для острастки.

Я знал: отговаривать старика бесполезно, и решил ему не перечить.

Он сходил за мальчишкой и притащил его за ухо.

Я сидел на соломенном стуле, сделав суровое, как у судьи, лицо.

За год Мариус вытянулся еще больше и стал, как мне показалось, безобразней, противней и скрытней прежнего. А уж ручищи у него сделались вовсе чудовищными.

Дядя подтолкнул его ко мне и по-военному четко скомандовал: