Вид его был ужасен, словно он хватил разом пинту неразбавленного ямайского рому: губы посинели, рот широко открыт, красные глаза вылезли из орбит; крупные старческие слезы катились по дряблым щекам, застревая в громадных архаических бакенбардах. Худые жилистые руки его, покрытые пигментными пятнами, вытянуты были вперед: он мчался на зов хозяина.
А у хозяина вид был еще ужаснее. Белый, как меловые утесы английских берегов, сэр Моррисон качался подобно старинному корвету, которого треплет безжалостный девятый вал. Наконец корабль сдался стихии и погрузился в мрачную пучину.
Слуга оттолкнул Олера (!) и упал на колени перед хозяином. Трясущимися руками он сорвал с бесчувственного тела галстук и оголил грудь. Больше старик ничем не мог помочь пострадавшему и от этого еще пуще разозлился на бывшего матроса и, возможно, будущего каторжника:
- Разбойник! Висельник! Ты убил сэра Моррисона! - завопил Хенк, когда обрел дар речи. Он поддал ногой бифштекс, словно зажаренную жебу. - Что это за гадость?! Как ты посмел нарушить предписание, каналья ты этакая! Тебе же было сказано, подлецу, что сэр Моррисон не ест мяса... Не только не ест, но и вида его не переносит!
Олер, точно механическая кукла, совершал руками однообразные движения, долженствующие означать жалкие оправдания типа: кто же мог предполагать, что так получится; подумаешь, дело какое... ну, не ест мяса, ну и на здоровье; зачем же обмороки закатывать, подобно салонной барышне, увидевшей крысу...
* * *
Генри Моррисон, закутавшись в теплый шотландский плед, сидел в кресле возле камина. В его неподвижных, широко раскрытых глазах отражались мечущиеся языки пламени. Несмотря на живой огонь, озарявший хозяина замка, тот казался куклой из музея восковых фигур. Больше всего Моррисон не любил холода. Однажды, чуть не замерзнув в лютую стужу на мысе Конд, он, кажется, никогда уже не сможет согреться, как следует. С тех пор промозглый холод сопровождал его повсюду и во все времена года, даже в самую жаркую пору лета. Оттого и не гас никогда в сумрачном холле огромный камин.