Потом Дед-Столет говорит:

- Сейчас я вас командиру представлю. Только так: лицо его увидите - не удивляйтесь и виду не подавайте. Лицо у него обожжённое. И он своего лица не знает, потому что мы все зеркала в лагере попрятали.

Спустились солдаты вслед за дедом в штабную землянку.

В землянке тепло. В печке дрова потрескивают.

За самодельным столом сидит человек в военной гимнастёрке. Лицо у него всё в шрамах от ожогов. И руки - в шрамах.

- Здравствуйте, товарищи, - сказал человек. - Вы и есть пять Иванов, за которыми фашисты охотятся? Знать, крепко им насолили!

Показался Ивану голос будто знакомым.

- Насолить не насолили, а уйти среди бела дня - ушли.

- Ишь как, - засмеялся партизанский командир. - Так запросто и ушли?

И смех показался Ивану знакомым. Где же он его слышал?

- Запросто не запросто, а стрельба была, - отвечает, а сам в командира всматривается.

И командир на Ивана глядит внимательно.

- А стрельба, говоришь, была? - и по лбу ладонью провёл.

И жест этот тоже знакомый.

Дрогнуло сердце у Ивана, шагнул он к командиру.

- Алёша, - сказал тихо, - Алёша, брат...

И командир - к Ивану:

- Иванушка!

Обнялись братья и замерли.

И все, кто в землянке был, замерли. Даже дрова в печке потрескивать перестали.

Так постояли братья в тишине, может, минуту, а может, час.

Кто-то всхлипнул.

Дед-Столет глаза бородой утёр.

И все тихонько из землянки вышли. Оставили братьев одних.

Алёша рассказал, как выскочил из горящего танка и отполз в кусты. Как нашли его внуки Деда-Столета. Принесли в свою деревню. Спрятали. Выходили.

Стали вспоминать они старушку мать, места родные, старшего брата своего Степана.

А потом Алёша спросил:

- Скажи мне прямо, Иван. Очень у меня страшное лицо?

- Лицо как лицо. Обгорелое немного. И без бровей проживёшь.

Улыбнулся Алёша:

- Все зеркала от меня в лагере попрятали.