Поверить трудно, браток. Так вот, слушаешь себе танго и всякие спектакли. Тебе нравится Канаро? Мне нравится Фреседо, брат, и Педро Мафия. Я же видел их у ринга, в первых рядах, они всегда приходили смотреть на меня. Думаешь об этом, и время идет быстрее. Но ночью совсем хана, старик. Ни радио, ни сестренки, и вдруг тебя как разберет кашель, и никак не остановиться, кто-нибудь с другой кровати обозлится и прикрикнет на тебя. А подумать только, что прежде... Знаешь, я теперь завожусь легче, чем раньше. В газетах писали, что я мальчишкой дрался с возчиками на рынке Кема. Чушь собачья, брат, я никогда не дрался на улице. Разве что раз-другой, да и то не по моей вине, клянусь. Можешь мне поверить. Всякое случается, стоишь с приятелями, подходят другие, и вдруг началась драка. Я этого не любил, но когда я врезал первый раз, то понял, что мне нравится. Конечно, как тут не нравиться, когда достается другому. Мальчишкой я дрался левой, ты не поверишь, как я любил бить левой. Моя старуха прямо перепугалась, когда первый раз увидела меня на ринге с типом, которому было лет тридцать. Она, глупая, думала, что меня убьют. Когда этот тип свалился, она глазам своим не верила. И скажу тебе, что я тоже, знаешь, поначалу мне все казалось, что мне просто повезло. А потом носатый привел в клуб одного друга, посмотреть на меня, и тот сказал, что надо продолжать. Помнишь те времена, друг. Какие громилы. И настырные же попадались, я тебе скажу. «Ты себе бей, да и только», — твердил друг босса. Потом заговорили о профессионалах, о боях в клубах «Парк Романо», «Ривер». Откуда мне было знать, у меня никогда не было пятидесяти монет, чтобы идти кого-то смотреть. Как-то раз он дал мне двадцать песо, то-то было радости. Это было с Талой или с тем тощим левшой, я уж и не помню. Я вывел его из строя за два раунда, он меня и не коснулся. Знаешь, я всегда жалел лицо. Если бы только знать наперед, как будет с белобрысым... Думаешь, рожа у тебя железная, а тут тебе врежут, что в глазах потемнеет. Где уж там железная. Двадцать песо, браток, только вообрази. Пять я дал старухе, клянусь, чтобы видела мою щедрость. Она, сердечная, все хотела прикладывать мне цветочный одеколон на содранное запястье. Что только старухе, бедняге, не вздумается. Если хочешь знать, она одна так обо мне заботилась, потому что другая...