— Надежда — вещь хорошая, — осторожно заметил Оготоев. — Только смотри, как бы непойманного тайменя не съесть.

— Да поймали уже, поймали. Зря время не теряли. Фундамент заложен прочный.

— Ну, а как Даша?

— Хорошо, — смеясь, ответил Тоскин, крепко пожимая руку Оготоева и садясь в машину, — в школе детей учит, дома — меня.

С какой-то душевной радостью следил тогда Оготоев за машиной, разбрызгивающей талый снег и грязь. Но к этой радости примешивалась зависть. Он завидовал Кирику, его силе, уверенности: «Хозяин едет. Да, хозяин!» И, стоя на улице, жадно вдыхая свежий, горьковатый запах талого снега, он одобрял Тоскина, но и завидовал ему. Чего таить, в тот момент Оготоеву своя жизнь показалась очень уж бледной.

— По какому делу приехал? — неожиданно обернулся к Оготоеву Тоскин.

Оготоев, занятый своими мыслями, не сразу понял, о чём его спрашивает Кирик:

— Я, что ли? В командировку.

— Дело-то, дело какое?

— Отстаёт ваш район по индивидуальному страхованию.

— А ты скажи своим инспекторам, чтобы меня застраховали… от дурного глаза. Да подороже, подороже! — голос у Кирика изменился, огрубел, появилась в нём жёсткая хрипотца.

«Про что это он? — подумал Оготоев. — Может, случилось что? Или заболел? Идёт-то как, сутулится… А может, просто не в настроении». Оготоев впервые видел Тоскина таким хмурым, подавленным. А прежде…

«В будущем году о нас заговорят!» И верно, заговорили. В газетах часто печатали материалы о колхозе Кирика. С Кириком беседовали журналисты: «Кирик Григорьевич рассказал нашему корреспонденту…», «Кирик Григорьевич поделился опытом…» Теперь его колхоз был в числе передовых хозяйств: перевыполнил план производства мяса, молока (до сих пор по этим показателям колхоз железным якорем держал район в нижнем ряду сельскохозяйственных сводок), заготовил сена столько, что выручил и другие хозяйства (прежде зимовали, «прося милостыню» у других).