И с каждой неделей жить становилось все тяжелее, хотя она никому об этом не говорила. Становилось все тяжелее поднимать узлы с бельем, утюги, лохани с водой, всю спину у нее разламывало, и работа отнимала куда больше времени, чем прежде, а все потому, что Сэга взяли, а скоро, может быть, возьмут и Джонни-Боя. Чтобы заглушить боль и тревогу, переполнявшую сердце, она стала напевать мелодию, потом зазвучали слова:

Он со мной идет рядом, он со мной говорит,

Говорит мне, что мы его дети.

Она замолчала, смущенно улыбнулась. Ведь вот все не могу забыть эти песни, сколько ни стараюсь... Она выучилась им, когда была еще маленькой девочкой и работала на форме. Каждый понедельник утром над хлопковыми и кукурузными полями звучали тихие напевы ее матери, тоскливые и зовущие; потом, когда жизнь наполнилась горечью, она поняла весь их смысл. Целыми днями она мыла и скребла полы за грошовую плату и всю тоску по другой жизни изливала в песнях, и вера возносила ее на своих крыльях.

Но, когда она стала старше, ледяная белая глыба - белые люди с их законами - надвинулась на нее и разбила ее веру, ее песни с их тихим очарованием. Она считала мир белых искушением, посланным для того, чтобы отдалить ее от бога, и она должна была побороть все это, закалиться в испытаниях.

Дни, обремененные скорбью, укрепили ее веру, и она терпела нужду с гордым смирением; она покорялась законам белых с кроткой улыбкой затаенной мудрости.

После того как мать ее вознеслась на небо на огненной колеснице, жизнь дала ей мужа, рабочего, и двух черных ребят, Сэга и Джонни-Боя, и всех троих она облекла в тайну своей веры. А потом не кто иной, как сам бог, послал ей испытание: умер ее муж, и это она перенесла, черпая силы в своей вере; наконец даже воспоминание о муже потускнело, затаилось в глубинах ее души, и у нее осталось двое мальчиков-подростков, мало-помалу становившихся взрослыми.