- Что вы, тетя Сю?

- Ты меня не обманываешь?

- Обманываю?

- Насчет Джонни-Боя?

- Господи, да нет же, тетя Сю!

- Если что-нибудь неладно, лучше скажи мне, детка. Я это могу вынести.

Она стояла возле гладильной доски, как всегда спокойно сложив руки на животе, и смотрела, как Ева стаскивает промокшие насквозь башмаки. Она знала, что Джонни-Бой уже потерян для нее; она предчувствовала ту боль, которая придет, когда она узнает это наверно; она знала, что должна собрать все свое мужество и перенести это. Как человек, которого подхватило течение, она чувствовала, что вода уносит ее против воли, но ничего нельзя сделать, и нужно терпеть до конца.

- Джонни-Бой тут ни при чем, тетя Сю, - сказала Ева. - Только надо же что-нибудь делать, не то все мы попадем в беду.

- Откуда шериф пронюхал насчет собрания?

- Вот это отец и хочет знать.

- Нашелся какой-то иуда.

- Похоже на то.

- По-моему, это кто-нибудь из новеньких, - сказала она.

- Почем знать, - сказала Ева.

- Послушай, Ева, тебе нужно бы посидеть здесь и обсушиться, а все-таки лучше ступай домой и скажи твоему папе, что Джонни нет дома и я не знаю, когда он придет. Кто-нибудь должен сказать товарищам, чтобы они держались пока подальше от вашего дома.

Она стояла спиной к окну, глядя в широко раскрытые голубые глаза Евы. Бедная девочка! Тащиться назад по такой грязи! Хоть ей и было жаль Еву, она ни на минуту не подумала, что этого можно было бы не делать. Ева женщина, ее никто не заподозрит, ей и придется идти. Возвращаться домой под холодным дождем было для Евы так же естественно, как для нее гладить круглые сутки, а для Сэга - сидеть в тюрьме. Как раз в эту минуту Джонни-Бой там, в этих темных полях, и старается пробраться к дому. Не дай, господи, чтобы они его сегодня поймали! Чувства ее раздваивались. Она любила сына и из любви к нему полюбила его дело. Джонни-Бой был всего счастливее, когда работал для партии, а она любила его и хотела ему счастья.