Она нахмурилась, пытаясь собрать воедино противоречивые чувства: запретить это Джонни-Бою - значило признать, что дело, которое он делал много лет, было ненужно; а если не помочь ему, его непременно схватят рано или поздно, как схватили Сэга. Она почувствовала растерянность, словно в темноте неожиданно наткнулась на глухую стену. Но там, под дождем, были люди, черные и белые, которых она знала всю свою жизнь. Эти люди доверяли Джонни-Бою, любили его и ценили как человека и вожака. Да, его теперь нельзя останавливать, он должен идти вперед... Она посмотрела на Еву, та плакала и натягивала башмаки непослушными пальцами.

- Что это с тобой, детка?

- Вы потеряли Сэга, а теперь посылаете Джонни...

- Так надо, милая.

Она была рада, что могла это сказать. Ева верила в черных, и ни за что на свете мать не выдала бы перед ней своей слабости. Доверие и сочувствие Евы впервые приобщали ее ко всему человечеству; любовь Евы была для нее прибежищем от позора и унижения. Если в начале жизни белая глыба сталкивала ее с земли, то в конце жизни любовь Евы влекла ее обратно к земле, словно сигнальный огонь за окном, прорезавший тьму. Она услышала рыдания Евы.

- Полно, милая!

- Мои братья тоже в тюрьме! Мама каждый день плачет...

- Я знаю, милая.

Она помогла Еве надеть пальто: ее пальцы коснулись худеньких плеч девушки. Не ест досыта, подумала она. Она обняла Еву за талию и притянула к себе.

- Ну-ну, перестань плакать.

- Н-не могу...

- Все еще уладится, Джонни-Бой вернется.

- Вы думаете?

- Ну, конечно, детка. Конечно, вернется.

Обе они молчали, пока не вышли на крыльцо. Им было слышно, как журчит вода в колеях дороги.

- Так смотрите же, пусть Джонни-Бой скажет товарищам, чтобы они покуда не заходили к нам, - сказала Ева.

- Я ему скажу. Не беспокойся.

- До свидания!