— Это выбрось. — Пушкарев взял и повертел на ладони складной столовый нож с вилкой. — Лишняя тяжесть. — Юра согласно кивнул. — И гитару не забудь оставить здесь.

Юра вскинул на него гневные глаза:

— Ну да!

— Да, да. Придется, друже, оставить здесь, — твердо сказал Пушкарев.

Юра посмотрел на него как-то странно и неожиданно смирился:

— Понятно…

В этот вечер уже не было того веселья, что шумело здесь вчера. Ужинали быстро, деловито. А потом долго сидели у костра и говорили о чем-то совсем незначительном, неважном.

В стороне, привалившись к большому валуну, грустил с гитарой Юра, рассеянно перебирая струны. Подошла и присела на валун Наташа. Она переоделась в платье и потому выглядела необычно нарядно. Помолчала, потом тихо попросила:

— Юрочка… что-нибудь на прощание…

— Изволите желать веселенького?

Вопрос звучал явно саркастически. Но Наташе было не до этого, и возразила она вяло:

— Не надо веселого. Что-нибудь такое… Ну, понимаешь…

Конечно, Юра понял. И все у костра замолчали.

Это была песня. Никто не знал ее, но это была песня. Потому что Наташа запела.

Песня была про любовь, вернее — про мечту о любви, мечту страстную, свежую и туманную. Как юность. В песне говорилось о любимом, которого девушка еще не знала, но который должен прийти. И должен быть он сильным и большим, очень хорошим, храбрым и умным. Самым хорошим на свете. Она не знала, кто он, когда и как к ней придет, но знала: придет.

Может быть, Наташа притворялась? Кто скажет! Такие были у песни слова.

Николай слушал ее так, будто знал: слова о любимом относятся к нему. Светло задумался о чем-то Пушкарев. Насупил косматые брови профессор; рассердился, что ли, на свою давно прошедшую молодость?