Идти было трудно, очень тяжелой оказалась поклажа. Пушкарев настоял, чтобы взяли и палатку (она была маленькая и называлась двухместной, но в ней могли поместиться четверо), и спальные мешки, и пилу, и два брезентовых полога, не говоря уж о снаряжении более необходимом. Его расчет был прост: как-нибудь дотянуть до водного пути, а там тяжесть не страшна.

Постепенно Вангур терял задор и резвость и делался все более солидной речкой.

— Дня через два поплывем? — поинтересовался Пушкарев у проводника.

Куриков помолчал, зачем-то оглядел кроны деревьев и подтвердил:

— Через два дня, однако, поплывем.

Николай шагал, пересвистываясь с бурундуками или напевая полюбившуюся ему удалую, чуть хвастливую песенку:

Потому что мы, геологи, такой народ: Ни беда нас и ни горе никогда не берет…

Оглядываясь назад, он видел сосредоточенное и довольно угрюмое лицо Юры.

— Эгей, геология! Приуныла?

— Печенка твоя приуныла! — пробормотал под нос Юра и вдруг подхватил почти свирепо:

Горевать нам некогда, Тосковать нам некогда — Надо нам шагать, шагать… Куда? Вперед! Потому что мы, геологи, такой народ!

Русло Вангура становилось шире и глубже, течение — спокойнее. Берега начали расползаться по урману болотиной. Появились заросли багульника. Лес стал мельче.

Второй день путники шлепали по болоту, среди нюра — низкорослого, чахлого сосняка. Бродни

Юра, шедший в хвосте цепочки, споткнулся о коряжину, упал и чертыхнулся. Николай остановился, хохотнул:

— Ты кого там цитируешь?

— Да так… из геологической литературы. — Не утерпев, Юра чертыхнулся еще. — Ну, прорва! Второй день обсохнуть не могу!