Что он делает? Чувство вины почти раздавило его. Убьет его бог за это? Люди пели истово, а он машинально мотал головой, не соглашаясь с ними. Не должны они петь. Но почему не должны, он сам не понимал. Поют, а на них дует из канализации... Ему казалось, что он наблюдает за чудовищной непристойностью, но он не мог заставить себя уйти.
От долгого лежания у пего все занемело, и он спрыгнул на землю. Боль растеклась но ногам, но глубже грызла другая боль - от вида черных людей, которые пресмыкаются и клянчат то, чего никогда не будет. Неосознанное убеждение подсказывало ему, что им надо стоять на своем, не каяться, не заискивать в песнях и молитвах - но сам же он удрал от полиции, сам же он умолял поверить в его невиновность? Он озадаченно покачал головой.
Давно он здесь? Не поймешь; он еще не привык к этой жизни; пение прихожан возбудило в нем такое сильное чувство, что ему показалось, будто он тут давно, однако разум говорил, что времени прошло мало. В этой тьме единственным мерилом времени для него был недолговечный огонек спички. Он пополз обратно но норе к коллектору, раскаты хора стали стихать и вскоре совсем смолкли. Он добрался до начала норы, услышал шум потока, и время снова ожило для пего, расчлененное на мгновения этим плеском.
Дождь, должно быть, утих, потому что вода спала и доходила ему только до щиколоток. Рискнуть, вылезти на улицу и попробовать спрятаться где-нибудь еще? Но его наверняка поймают. При мысли, что опять надо будет бегать и прятаться от полиции, он весь сжался. Нет, он останется и придумает, как от них улизнуть. Но тут-то что делать? По тоннелю он дошел до следующего колодца и остановился в нерешительности. Из круглых отверстий вдруг вырвались золотые стрелки и уперлись в воду. Да, уличные фонари... Наверно, уже вечер...