- Не знаю, - сказал я.

- Кто приносит нам еду? - спросила мать.

- Отец, - сказал я. - Он всегда приносил нам еду.

- Так вот, отца теперь у вас нет.

- А где он?

- Не знаю, - сказала она.

- Но я хочу есть, - заплакал я и топнул ногой.

- Придется подождать, пока я найду работу и заработаю денег, - сказала она.

Так образ отца стал ассоциироваться в моем сознании с приступами голода, и, когда я особенно хотел есть, я думал о нем с глубокой животной злобой.

Мать наконец нашла место кухарки и каждый день уходила, запирая нас с братом дома одних и оставляя краюху хлеба и чайник чая. Вечером она возвращалась усталая, несчастная и часто плакала. Когда ей было совсем невмоготу, она звала нас и часами говорила с нами, объясняя, что теперь у нас нет отца, что теперь мы будем жить совсем не так, как другие дети, что нам надо как можно скорее стать самостоятельными, самим одеваться, готовить, убирать дом, пока она работает. Мы в испуге давали ей торжественные обещания. Мы не понимали, что произошло между отцом и матерью, и эти долгие разговоры только нагоняли на нас страх. Когда мы спрашивали, почему отец ушел, она говорила, что мы еще маленькие и нам этого не понять.

Однажды вечером мать объявила, что теперь продукты из лавки буду носить я. Она сходила со мной в лавку на углу и показала дорогу. Я ужасно возгордился - ну как же, я теперь взрослый. Назавтра я повесил корзинку на руку и отправился в лавку. На углу на меня напала ватага ребят, они повалили меня на землю, вырвали корзинку, отняли деньги. Я в панике убежал домой. Вечером рассказал матери, что случилось, но она ничего не сказала, а написала другую записку, дала денег и снова отправила меня к бакалейщику. Я, крадучись, спустился с крыльца и увидел ту же ватагу мальчишек - они играли на улице. Я кинулся обратно.