Сегодня на уроке Костя спросил у неё, как понимать надо слово «отечество». И почему, когда провожают человека на войну, говорят, что он идёт воевать «за веру, царя и отечество».

Она ответила на Костин вопрос что-то вообще, о родине и героях, — совсем не то, что честно надо было бы рассказать детям об этой бессмысленной войне, уносящей тысячи и тысячи жизней.

Сейчас, при воспоминании об этом уроке, Анна Васильевна морщилась, словно от боли. Её круглые серые глаза вопреки обыкновению смотрели угрюмо, даже сердито. Конечно, она прекрасно понимала, что ничего иного и не могла говорить этим ребятишкам, пришедшим к ней в школу из столь разных семей Поречного. Однако её всё равно беспокоило чувство какого-то недовольства собой. Очень хотелось повидаться с друзьями, посоветоваться. Когда-то она ещё состоится, эта встреча? В письме тоже не скажешь всего, что волнует, но всё-таки…

Было поздно, хозяева внизу давно затихли, сквозь двойные рамы с улицы не доносилось никаких звуков, даже жёсткого студёного ветра, который в последние дни, не переставая, бил по стёклам, не стало слышно. Вдоль улицы не видно ни огонька. Только от её окошка долго светлел на снегу жёлтый квадратик.

Утром учительница обратилась к хозяйке:

— Вы, Агафья Фёдоровна, вчера говорили, что в Каменск собираетесь ехать. Не раздумали?

— Где же раздумать, Васильевна, нельзя. Запастись надо керосином да и ещё кое-чего купить в городе. Ну, и сама там продам маслица, яичек — копейку выручу. Да вот хочу, — заговорщически наклонилась к учительнице, — хочу Костеньке гостинец какой справить к рождеству. Андрея дома нет, так этого-то вдвойне охота побаловать. Отец тоже не против.

— Просьба у меня к вам, Агафья Фёдоровна, пожалуйста, не откажите, — попросила учительница. — Я письмо написала своим, ну, родственникам, что ли. А почта знаете как сейчас ходит, — зима. Не смогли бы вы отнести его сами, в собственные руки отдать?