Мне до того было лень вставать, что я нырнул под одеяло, и мы снова принялись болтать. Подстрекаемый дурацким любопытством, которое заставляет всех мужчин расспрашивать этих тварей об их первом приключении и вызывает желание поднять занавес над их первым грехопадением словно затем, чтобы найти в них далекий отзвук былой невинности и, быть может, полюбить в них ту женщину, которая промелькнет в этом быстролетном воспоминании, вызванном разговором об их прежней чистоте и целомудрии, я засыпал девицу вопросами об ее первых любовниках.

Я знал, что она будет лгать. Не беда! Быть может, в этом нагромождении лжи я обнаружу что-то искреннее и трогательное.

- Ну, говори, кто он был?

- Барин; он у нас все на лодке катался.

- Ага! Ну, рассказывай, рассказывай дальше. Где ты жила?

- В Аржантейле.

- И что же ты там делала?

- Служила в ресторане.

- В каком?

- В "Сухопутном моряке". А ты его знаешь?

- Как не знать! Это ресторанчик Бонанфана.

- Он самый.

- Ну и как же тебя увлек этот твой любитель гребного спорта?

- Да вот стелила я ему постель, а он меня изнасиловал.

И тут я вдруг вспомнил теорию одного врача, моего друга, врача наблюдательного и к тому же с философским складом ума; практика в большой больнице ежедневно сталкивала его с матерями-одиночками и публичными женщинами, и он хорошо знал всевозможные позорные случаи, всевозможные несчастья, какие только могут постигнуть женщин, бедных женщин, которые становятся добычей грубого самца, слоняющегося с туго набитым кошельком в кармане.

- Девушку всегда развращает человек ее сословия и ее среды, - говорил он мне. - Я могу написать целые тома, составленные из таких вот наблюдений. Богатых мужчин обвиняют в том, что они срывают цветок невинности у девушек из народа. Это не правда. Богатые мужчины платят за букет уже сорванных цветов. Они, конечно, тоже срывают цветы, но уже второго цветения; первоцвет не достается им никогда.