Содружество Ришелье и Ла Фолена позволяло одному распоряжаться по своему усмотрению Францией, другому — делать то же самое с обедом.

Поскольку возводимое Ришелье здание гражданского и военного устройства было завершено, Ла Фолену угрожала эпоха праздности. Но он восполнил потерю прилежными наблюдениями за приготовлением кардинальского бульо­на.

Вот уже три года, как Ла Фолен делил стол с величай­шим министром своего времени. Он уплетал пулярок, в то время как кардинал довольствовался отваром из них.

Результат не замедлил сказаться: вес Ла Фолена исчис­лялся двумястами тридцатью фунтами. Само собой разуме­ется, д'Артаньян опередил его на пути к кардиналу на двад­цать шагов.

Ришелье поднял на мушкетера свое бледное лицо, ото­слал знаком Шарпантье, секретаря, и принялся рассматри­вать д'Артаньяна, как бы сопоставляя воспоминания с ре­альностью, вернее с тем мгновением, которое уже пре­творялось в будущее.

Мушкетер не дрогнув выдержал этот взгляд — атаку интеллектуальной кавалерии своей эпохи.

— Вы д'Артаньян?

— Это честь, что ваше преосвященство помнит меня.

— Я мало сплю и потому мало что забываю. Д'Артаньян поклонился, приняв, однако, тотчас же

полную достоинства позу.

— Вы все тот же?

Брови д'Артаньяна вздернулись при этом вопросе.

— Мне хотелось узнать, по плечу ли вам опасные путе­шествия?

— Опасные, монсеньер? Брови д'Артаньяна вздерну­лись в три раза выше.

— Что же вы не отвечаете?

— Поручение, монсеньер, всегда поручение. Опасность является после, если это угодно Господу.

—  И вы не пытаетесь уйти от опасности?

—  Это опасность уходит от меня.

Истинно гасконское хвастовство вызвало у кардинала улыбку. Он отхлебнул глоток того самого бульона, матери­альную суть которого предоставлял Ла Фолену, довольст­вуясь лишь самой эфемерной субстанцией. Затем перевел задумчивый взгляд на д'Артаньяна и — сколь ни странно — во взгляде мелькнула теплота, словно он, повелитель Франции, которого ждет смерть, впервые увидел настоя­щего француза.