Тараскон кишел королевскими и кардинальскими шпи­онами. И каждый шпион был наделен двумя глазами. К каждый из этих глаз, сам по себе мог совершить две вещи: как бы взвесить на кончиках ресниц полученный от Ри­шелье кошелек и одновременно проникнуть зрачком в над­пись на толстом конверте, который был на попечении д'Ар­таньяна.

И потому мушкетер считал, что всего надежнее дове­риться своей лошади, которая устремилась навстречу солн­цу по пути в Арль.

От Тараскона до Арля четыре лье. Иначе говоря, часо­вая прогулка под бренчание экю и под перезвон собствен­ных мыслей.

При въезде в Арль раскинулась ярмарка и подле ярмар­ки была лужайка, где привязывали лошадей.

Наш гасконец расположился на траве. Поскольку он не подозревал свою лошадь в симпатии ни к роялистам, ни к кардиналистам, он, не торопясь, вскрыл конверт.

В этом конверте заключался другой, на котором было написано: «Вскрыть в Риме первого августа».

— Кажется, нам предстоит дорога в Рим,— пробормотал наш гасконец. — А это, что ни говори, лучше, чем тащиться в Швецию, как выпало Шарнасе, которому довелось уте­шать сразу двух королей — шведского и польского, из од­ной и той же династии Ваза.

В этот момент шагах в двухстах от него образовалось сборище, и это привлекло внимание нашего гасконца. Из толпы доносились крики, чаще всего слышалось слово «вор».

Д'Артаньян приблизился небрежным шагом старого солдата. Толпа клубилась вокруг перевернутого лотка со сластями. Нуга, пряники, фрукты в сахаре, миндаль, ле­денцы усеяли землю.

Жители Арля разделились на два лагеря. Один наблю­дал, другой действовал.

Стоит ли пояснять, что первый состоял из арлезианцев и арлезианок, второй — из мальчишек и собак.

Эта вторая партия поклялась, кажется, подобрать с зем­ли все до последней крошки.

Заинтересовавшись тем что происходит, д'Артаньян счел уместным развести враждующие стороны. У иных участников стычки, схваченных его стальными руками, лица вдруг стали точно такого же цвета, как нос господина Мюло, когда его исследования заходили за полночь.