Обращаясь к виновному, д'Артаньян напустил на себя как можно больше серьезности:

— Его преосвященство сказал мне: он полагает, что ко­лесование применяется чересчур редко.

— Смилуйтесь, монсеньер! Моя жена ждет ребенка и…

— Выходит, ты не ограничился порчей товара, ты при­нялся еще и за жену? Теперь бедняжка родит, несомненно, такого же негодяя, как ты. Как считаешь, Планше?

— Я полагаю, сударь…

— Не придется ли мне потолковать на этот счет с коро­лем? Его величество очень строг во всем, что касается мин­дального печенья.

Растолкав зевак и сопровождаемый Планше, д'Артань­ян удалился с ярмарки.

— Что скажешь, Планше?

— Что скажу? Как я уже имел честь объяснить вам намеками, сударь, я торговец сластями. Но дело это тон­кое: тут все время приходится угождать клиенту чем-то новеньким. Не можете себе представить, как люди порой капризны.

— Из чего следует…

— Из чего следует, что я отправился на юг, чтоб запа­стись товаром. Эти черти южане несравненны по части сластей.

— Причем этот мошенник-торговец во внимание, ко­нечно, не принимается.

— Ну он пока поутихнет. Я надолго отбил у него охоту…

— Как же там без тебя твоя лавочка?

— У меня есть приказчик.

— И это все?

— Есть еще жена.

Вид у Планше был такой потерянный, что д'Артаньян, пытаясь скрыть улыбку, положил руку ему на плечо.

— Как, ты женат?

— Вы разбередили мою рану.

— Незаживающую рану?

— Вот именно. Мои соседи считают, что я слишком терпим к друзьям моей жены.

— Вот как!

— Впрочем, сударь… Черт бы побрал все это с потроха­ми! Я всегда был общительным человеком.

— Значит, ты полагал, путешествие по югу с накладной бородой излечит твою рану.