— Да. И потом…

— Потом?..

— Потом у меня были еще два шурина.

— Целых два?

— Оба ленивые, дальше некуда. Оба жили у меня. Чем больше они ели, тем тощее становились. И недовольство, недовольство все время…

— Я вижу, ты, в конце концов, не на шутку взъярился. Планше так глянул на д'Артаньяна, словно у него в

душе полыхнуло адское пламя.

— Ну так что с шуринами? Ты почему-то изъясняешься о них в прошедшем времени.

— По правде сказать, сударь, после того, как я высказал им все до конца, один из них еще шевелился.

— А второй?

— Второй-то и был самым главным бездельником. Планше вздохнул. Д'Артаньян отозвался вздохом.

— Ты полагаешь, климат Прованса пойдет тебе на поль­зу? Но стражники, чиновники, гонцы, которые прибывают из Парижа…

— Ах, сударь, вы, видно, что-то знаете и явились меня предупредить…

— По правде говоря, нет. Но я явился, быть может, тебя спасти.

— Спасти?

— Видишь ли, ты служил в королевском Пьемонтском полку.

— Благодаря господину Рошфору, который устроил ме­ня туда сержантом.

— Ты знаешь итальянский?

— Все диалекты, сударь. Это необходимо, чтоб командо­вать этими подлецами.

— Как ты насчет того, чтоб прогуляться в Рим?

— Говорят, памятники там что надо. Однако когда вер­немся,,,

— Когда мы вернемся, кардинал мне ни в чем не отка­жет. Одним шурином больше, одним меньше, какая для него разница.

Физиономия Планше мгновенно прояснилась. Он со­рвал с себя фальшивую бороду и побежал отыскивать свое имущество. Он был счастлив, что нашел скакуна, достой­ного носить его пожитки на своей спине — выражение чис­то метафорическое: наш обладатель кондитерских секретов запасся превосходной, хоть и низкорослой испанской ло­шадкой.

Д'Артаньян поздравил себя с успехом: эгоизм переме­жался в его душе с чистой радостью встречи.