- Опять я поражаюсь, - сказала хозяйка. - Как же так? Никто не знает и пускай тебя в дом. Может быть, ты разбойник?

- Честное слово, нет! - приложив руку к груди, заверил Митя.

Хозяйка задержала утюг в воздухе, обернулась и, пристально на него посмотрев, вдруг усмехнулась.

- Правда, - улыбнулся Митя. - И документы вам могу показать.

- Ну уж если по человеку не увидишь, то по документам ничего не углядишь!

Близоруко нагибаясь над своей работой, хозяйка помолчала и вдруг, со стуком брякнув утюг на жестянку из-под консервов, повернулась лицом к Мяте и со вздохом проговорила:

- Ну что ж, ночуй, коли так... Идем, покажу тебе место твоего существования.

Комнатка, куда его привела хозяйка, была чистенькая и вся немного косенькая. Здесь не было точных прямых углов и строго выверенных плоскостей, характерных для скучной городской архитектуры. Потолок, оклеенный пожелтевшей бумагой, мягко провисал к середине, а пол, начиная от стертого порога, заметно поднимался в горку, но направлению к окошкам.

В углу белела узенькая кроватка, застланная чистым тканьевым одеялом. На стенке, среди фотографий, больших и маленьких портретов, из одной общей семейной рамки глядели, точно два брата, Чайковский и Чехов, сильно поблекшие от времени.

На крышке пианино, у которого черный лак по углам совсем стерся от времени, так что проглядывало некрашеное дерево, за стопкой нотных тетрадей валялись среди пятен белой известковой пыли кем-то позабытые брезентовые рукавицы.

- Ну так вот! Устраивает тебя?

- Просто роскошь! - искренне сказал Митя. Ему действительно здесь было гораздо интереснее, чем в безликом номере какой-нибудь гостиницы. - А окна у вас открываются?

- Окна не открываются, а форточки открываются. Умывальник на кухне, а остальные удобства во дворе за смородиной, там увидишь... А теперь пойдем, время чай пить.

Хозяйка накрыла столик на терраске, и они вдвоем до самой темноты пили чай, присматриваясь друг к другу, и разговаривали.