- Ты-то бы помолчала, бес старый! - сердито замахгулась на нее рукой строгая Афанасьевна (она только из вежливости пригубила рюмку). - Сама-то бы ты пей, лешак с тобой! Да ты ведь и ребят-то молодых в яму тащишь. "Толя, засуху спрыснем... Вася, давай облака разгоним..."

В воздухе, как говорится, запахло скандалом-всем известно было, что у Афанасьевны внук спился, и Алька вмешалась.

- Не переживай, - сказала она Афанасьевне. - Береги здоровье. Ноне все пьют. У нас в городе, знаешь, кто не пьет? Тот, у кого денег нету, да тот, кому не подают, да еще Пушкин. А знаешь, почему Пушкин не пьет? Потому что каменный-рука не сгибается... - Алька коротко рассмеялась.

Старухи тоже пооскаляли беззубые рты, хотя анекдота, конечно, не поняли: в городе добрая половина ни разу не бывала-откуда им знать про памятник?

Христофоровна-она морщила чаек, вернее, кипяток на черничной заварке-учтиво спросила:

- Л домой-то уж не собираешься, Алевтина?

- Чего она дома-то не видала? - с ходу ответила за Альку Маня-большая.

- Да хоть те же хоромы родительские. Я поутру на свое крылечко выйду да увижу ваш домичек - так-то жалко его станет. Невеселый стоит, как, скажи, сирота бесприютная...

- Запела! Нонека деревни целые закрывают да сносят, а она по дому слезу лить... Епоха, - добавила по-книжному Маня-большая и икнула для солидности.

Алька со своей стороны тоже успокоила старуху (хорошая! В детстве всегда подкармливала ее, когда мать задерживалась на пекарне):

- Хорошо живу, Христофоровна. И место денежное, и работа - не заскучаешь. А уж насчет еды - чего хошь.

Только птичьего молока разве нету.

Аграфена Длинные Зубы не без зависти сказала:

- Чего там говорить. Кабы худо было-не бежали бы все в города.

- Да пошто все-тн? - возразила тетка. - Вон у нас Митрий Васильевич... В городе оставляли-не остался...