Из-за угла вышла группа девиц, казавшихся неуклюжими и бесформенными в тулупах и валенках, и направилась к автобусной остановке. Это были девицы из Шлакоблоков. Они прошли мимо, стрекоча, как стая птиц, но одна обернулась, заметила меня. Она вздрогнула и остановилась. Представляю, как я выглядел на фоне белой освещенной луной стены.

Она подошла и остановилась в нескольких шагах от меня. Эта была та самая итальяночка. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.

- Ну, чего это вы так стоите? - дрогнувшим голосом спросила она.

- Значит, из Шлакоблоков? - спросил я не двигаясь.

- Переживаете, да? - уже другим тоном, насмешливо спросила она.

- А звать-то как? - спросил я.

- Ну, Люся, - сказала она, - но ведь критика была по существу.

- Законно, - сказал я. - Пошли в кино?

Она облегченно засмеялась.

- Сначала побрейтесь, а потом приглашайте. Ой, автобус!

И побежала прочь, неуклюже переваливаясь в своих больших валенках. Даже нельзя было представить, глядя на нее в этот момент, что у нее фигура Дианы. Высунулась еще раз из-за киоска и посмотрела на Николая Калчанова, от которого на стену падала огромная и уродливая тень.

Я вышел из-за угла и пошел в сторону фосфатогорского Бродвея, где светились четыре наших знаменитых неоновых вывески - "Гастроном", "Кино", "Ресторан", "Книги" - предметы нашей всеобщей гордости. Городишко у нас был гонористый, из кожи вон лезет, чтобы все было как у больших. Даже есть такси - семь машин.

Я прошел мимо кино. Шла картина "Мать Иоанна от ангелов", которую я уже смотрел два раза, позавчера и вчера. Прошел мимо ресторана, в котором было битком. Из-за шторы виднелась картина Айвазовского "Девятый вал" в богатой раме, а под ней голова барабанщика, сахалинского корейца Пак Дон Хи. Я остановился посмотреть на него. Он сиял. Я понял, что оркестр играет что-то громкое. Когда они играют что-нибудь громкое и быстрое, например, "Вишневый сад", Пак сияет, а когда что-нибудь тихое, вроде "Степь да степь кругом", он сникает - не любит он играть тихое.