Б а к у н и н. Понимаешь, вспомнил, Август, вспомнил, как я... у Вагнера колбасу с'ел! Ни крошечки не оставил! Жена его нарезала этак тоненько, аккуратненько, как принято в деликатном доме к столу, а я всю ее сразу. А чем я виноват: колбаса была совсем необыкновенная, удивительная колбаса. А жена его, премилое, добрейшее создание, - так та пришла прямо в панику. Потерял навсегда репутацию человека, который умеет вести себя в обществе. Но жена у него - нежнейшее существо. Как ее здоровье, Рихард?

В а г н е р. Ты, право, Михаил, напрасно. Минна тогда, действительно, была в замешательстве, но вовсе не потому, что ты так... странно ел... У нас кроме колбасы ничего не было, и мы просто боялись, что ты не наешься до-сыта.

Б а к у н и н. Смотри, Рекель, какие у него глаза: он мне этой колбасы никогда не простит! (Смеются.)

В а г н е р. Иногда ты мне кажешься страшным. Ты шутишь, где нужно быть мрачным, и, обладая добрым сердцем, любишь и сострадаешь мимоходом, по-пути.

Б а к у н и н. Одно напоминание о колбасе ввергает тебя в пучину сладчайшего пессимизма. (Смеются.)

В а г н е р. Неужели и ты не хочешь понять меня, ты, с твоим даром понимать все?

Б а к у н и н. Не знаю, чего тебе не хватает...

В а г н е р. Михаил!

Б а к у н и н. Тебе хорошо. У тебя, вон, королевская униформа есть...

Р е к е л ь. За что ты его, Михаил?

В а г н е р (закрывая лицо руками). Жестоко это, жестоко, потому что от тебя...

Б а к у н и н (хмурым тоном, сквозь который звучит нежность). Что с тобой, музыкант?

Р е к е л ь. Ну, вот, ну, вот, так - хорошо!

(В пивной напряженная, что-то предвещающая, тишина. Общее любопытство направлено на Бакунина и его друзей.)

В а г н е р. Я завидую тебе. Ты поглощен всепожирающей идеей, ты видишь эту идею в народах, в людях и не замечаешь при этом самих людей. Тебе некогда остановиться на мне, тебе не до меня, как и не до кого. Скажи, есть ли для тебя люди?