Получалось, что я и природа спим по очереди. И тут-то мне и пришла мысль: а не продолжается ли это сновидение, кошмар, мучающий меня снящимся беззвучием? Я знаю, что в таких случаях надо вскрикнуть сквозь сон и проснуться. Но вы понимаете: легко ли эху крикнуть, если ему ничего не кричат. Кошмар углублялся. Говорят, вспомнилось мне, что вместо того, чтобы кричать, достаточно перевернуться раз-другой с боку на бок. Извольте. Я ведь пятикратное эхо. Пятибокое, как сказали бы люди. Но вопрос – на который бок. Пустое и странно лёгкое – вам приходилось это испытывать во сне – я качнулось об один склон, от него -точно надутый пустотою мяч – к другому – и, беззвучно оттолкнувшись, хотело доскользить до следующего, но на третьем сломе пути, пролетая на этот раз над верхним взгробием тропы, я вдруг с ужасом шарахнулось назад. Там, где ещё так недавно тянулась непрерывная нить пути, вертикальный срыв, каменная осунь, упавшая, вместе с чертою тропы, к дну. Так вот что отняло у меня мой звук насущный, вот что осудило меня на безработицу и голод. Обвал, чтоб ему провалиться.

И вот я прихожу к вам, уважаемые соэхи, за советом и помощью. Как быть?

– Как быть… – прозвучало многоголосо в ответ.

– Я само себе эхо и пришло сюда не за повторами, – сквозь просьбу стало проступать раздражение, – я само могу рассыпать перед вами россыпи вопросительных знаков. А вот распрямите мне их в знаки сочувствия и помощи. Я понимаю, конечно: привычка, профессионализм. Высокая жизненная задача эха в том, чтобы каждому дураку, сказавшему чушь, повторять её, совать обратно в уши по десяти раз, пока одесятичушенная чушь не станет явной ему. Под каждую пощёчину сотню эх, чтобы вбить её в щеку, как гвоздь в доску. И когда не будет больше в мире дураков, незачем быть и нам. Ну, а пока давайте без дураков. Я не вернусь назад на беззвуковую вершину. Что мне делать в поисках дела? Укажите выход.

Оратор сделал спрашивающую паузу. И паузу заполнило вперебой от дальних и ближних склонов прокатившееся: