В Амстердаме была остановка. Выходи в фойе, разминайся, пей прохладительные напитки. Опять даром, пей, покуда не лопнешь. Там я первый раз увидел заграницу. Не знаю почему, но я видел ее только там и больше нигде. Я еще, помню, сказал себе: - Какой чудесный аэропорт! Какая чудесная заграница! И все. Больше я ее не видел нигде. Даже в Америке.
Там же, в Амстердаме были первые цурес - в наш самолет попал другой экипаж, некоторые пассажиры, по-моему, перепутали свои места и прокрались незнакомые
люди. Возможно безбилетники, не мое дело. Битком самолет. Теперь кругом меня сидели эти - неизвестно кто, они смеялись мне в лицо и болтали без передышки. 'Мишигас' - сами говорят и сами же смеются. Мне то что - я не понимаю ни слова. А лететь еще было долго - часов семь, полный рабочий день в нашей зубопротезной клинике. Я совершенно не знал, куда себя девать. Они устроили себе кино, прямо в проходе. Это опять без перевода, очень мне это нужно! Я пошел в хвост и нашел моего ташкентца. Мы хотя бы могли по-человечески говорить, и ходили друг другу в гости.
Теперь, минуточку внимания! Был такой момент, я испугался. Кино кончилось. Еду больше не давали. Сказали - пристегнуть ремни, не шевелиться. По радио говорили что-то очень долго, много слов и, по-моему, взволнованно. Я заметил, что старушка-соседка вдруг закатила глаза, как покойница, и сложила ручки.
- Ну вот! - подумал я, - Здравствуйте, пожалуйста, Борис Исаевич. Нужно было тебе лететь, чтобы сразу попасть в катастрофу. Дурацкая затея с этой Америкой - беготня, очереди, всякие бумаги, вызовы в милицию... Что мне нечего было делать! Что я в этой Америке потерял! К слову сказать, и обошлось в копеечку - билет туда, билет сюда, подарки разные. Я, знаете, купил пионерские значки. Я не Ротшильд, не повезу им машину в подарок - у них там и так все уже есть.
На борту нашелся важный иностранный дипломат, он много летал, знал по-нашему и сказал так: - Ша, не трепыхайтесь! Нью-Йорк пока что не принимает.