- А ты не слышишь? - криво она усмехается. - И о чем другие разговаривают между собой.

- Другие меня не интересуют, - говорю. - А у этого...

- Они все говорят, - утверждает, - одно и то же, и этот...

- Им нет до тебя никакого дела, - схватил ее за руку и кричу. - Это тебе только кажется так! Им всем - и на тебя, и на меня - с высокой колокольни!..

- Неправда, - плачет, руками закрыла лицо, и слезы текут между пальцев. - Неправда!

- Правда! - утверждаю. - Вот сейчас - к а к и е - т о - прошли; я ухватил только: куда ты в лужу? - Это, наверно, ребенку, женщина, слышишь, а вот и ребенка голос: не хочу. Слышишь? А сейчас еще шаги навстречу. Слышишь? Смеются еще...

Она посмотрела на меня с удивлением, с непомерным, все возрастающим удивлением, и на глазах заблестели слезы.

- Они смеются, - проговорила изумленно, - над тем, что умерла моя мама. Да?

- Нет, - мотаю головой. - Они просто смеются. Они ничего не знают, не могут знать.

- А мне кажется: они все знают.

- Нет! - кричу. - Это тебе кажется.

Опять шаги и голоса...

- Ты не думай, - стараюсь быть спокойным, - о чем кто говорит, лучше поешь, - попросил Фросю, потому что ничего другого не могу ей придумать сказать. - Я уже съел, когда ты еще не начинала. Ешь, пока горячее, а я пойду, - хлопаю себя по лбу и тут же по щеке, - включу пылесос...

Досчитал до семьсот сорока трех - и услышал, как она рыдает на кухне. Выключил пылесос и тихонько подошел к Фросе, погладил по голове, и от этого прикосновения, которое, казалось, должно было немножко утешить ее, она разрыдалась сильнее. Вижу - тарелка супа нетронутая на столе, а в руке у бедняжки дрожит ложка. Я еще раз провел рукой ей по волосам, и ложка у Фроси выпала из руки, и, всхлипывая, она запричитала:

- Как мне теперь жить? Я целый год, каждый день, собиралась написать маме письмо - и не успела.