Но не пришло еще моленье

О чаше, не о том просил...

Крест нес исус

И тем крестом

Теперь евреев попрекают!

Как истины перетекают!

Повелевать - какой искус!

Я впитывал и не взрослел,

Копил и не уподоблялся,

И тайно от себя влюблялся,

И вырваться на свет хотел!

x x x

При виде Блюмы замолкали

Утешить способ не искали.

Когда "без права переписки",

Тогда серьезные дела

У Блюмы ни детей, ни близких,

Она совсем одна жила.

И кухня темная молчала,

Кивком на "здрасте" отвечала,

Вздыхала тяжко по утрам,

И на столе ей "забывали"

То творог, то бульон в бокале,

То загрраничную тушонку,

А то с гусиным жиром пшенку,

Но, чтоб никто не знал откуда

Такие щедрые дары,

Была лишь Блюмина посуда

Для той рискованной игры.

Они не щедростью гордились,

А смелой выдумкой своей...

Вполоборота торопились

Налить - и в двери поскорей.

Когда "без права переписки",

Тогда серьезные дела...

У Блюмы ни детей, ни близких

Там, в гетто вся семья легла.

А он... затем прошел войну,

Чтоб бросить так ее - одну...

Кто не вдыхал чердачной пыли,

Не знал романтики стропил,

А тм какие книги были,

Что не смущал июльский пыл,

И ловко сев верхом на балку

За паутиною корзин,

Я в жизни в первую читалку

Ходил в чердачный фонд один.

Она совсем не торопилась.

Она не видела меня.

(за дымкой высвеченной пыли

лучами на закате дня).

И долго путалась в веревке,

Стропила не могла достать

В зеленой шелковой обновке...

И я никак не мог понять,

О чем она сейчас хлопочет,

Белье повесить что-ли хочет,

А может, рухлядь принесла