Пухлые губки исказила зловещая улыбочка победительницы. Искривила... и тут же исчезла. А следом - Богиня, утвердительно хлопнув дверью.

Полковник заходил по кабинету, разговаривая неожиданно вслух.

"Показалось. Твою мать, конечно, померещилось. Она что - мертвая, что ли? Просто на нервной почве такая. Не успела приехать, влюбиться, а тут на тебе... Вот и переносит по-своему. Каждый такое переносит по-своему".

В бригаде думали так же, глядя на невозмутимо-спокойную Богиню. Только женщины возненавидели ее пуще прежнего, утверждая, будто после гибели Витька Ольга даже похорошела.

Многие мужики втайне соглашались с этим, но, наверное, оттого, что стали посматривать на Богиню скорее не как на вдову, а как на женщину, вновь ставшую свободной.

При всем уважении к Юдину, его сослуживцы в самом глубоком своем подсознании улавливали подленькую радость от его исчезновения. Почти моментально офицерам становилось стыдно, и они торопились успокоиться тем, что жизнь никогда не останавливается и в ней самый главный удел - любить.

Думает ли так же Богиня? Вновь краснели от своих тайных мыслей мужики.

Богиня, оказывается, думала.

И месяца не прошло, как к ней стал захаживать Костенька Брыкин молоденький лейтенантик-топограф. Существо нескладное, мечтательное, можно даже сказать меланхолическое.

Походил Костенька на подростка. Был тих и вежлив. Даже с солдатами он разговаривал как-то испуганно: только на "Вы" и не матерясь. Одним этим Костенька вызывал всеобщее к нему презрение, и первую очередь солдатское.

Раньше всех приходил Брыкин в свою комнатушку с особым режимом секретности и покидал штаб только к отбою. Многие вполне законно вывели, что Брыкин стукач. Другие, более проницательные, предполагали, что лейтенант что-то пишет в своей комнатенке, но только не "оперу", а стишки. Если к Юдину за подобное проникались еще большим уважением, то Брыкину их простить не могли, считая его откровенно блаженным, по которому монастырь плачет.