Если же может быть доказано, что "члены тут ни при чём", то стало быть всё сделано Муравьёвым, который был головою и душою этого дела и получил за то от возведенного его радением в обер-прокуроры флигель-адъютанта камергерское звание.

Вот за что, значит, было предано в команду гусара святейшее собрание русской церкви, явившееся послушным орудием в руках одного интригана, который вёл для него одного лишь беспроигрышную и выгодную игру.

Это, я думаю, должно прочно установиться даже в том случае, если в плетень вплетёт своё слово и от<ец> Гречулевич. (Прим. автора.)]

Если (же) кто из членов синода возвысит голос в защиту своих прав или заговорит вопреки желанию обер-прокурора, того сдвинуть с епархии без суда и апелляции".

Здесь автор представляет дело не в полном свете: не только могли "сдвинуть с епархии", но могли послать на житьё в такой монастырь, где жизнь хуже настоящей ссылки... И такие примеры бывали.

Конечно, это нисколько не способствовало образованию между русскими архиереями крупных и стойких характеров, о недостатке которых у нас высказано много соболезнований, и не без основания. Опасения за свою позицию соделали архиереев более искательными, чем ревнующими о вере, и дела веры, при всей огромнейшей организации центрального управления, пришли в такое положение, которое сами архиереи не хвалят.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

О чиновниках нечего и говорить. "Если кто станет не против синода, а за синод, того или выгонят совсем из службы, или лишат права на всякую выслугу". "Завелись секретные дела, пошли доносы и ябеды".

Автор пренаивно повествует о себе: