С таким выражением лица я пришел к коменданту лагеря беженцев за посудой. "Чаго нада?" - спросил меня комендант, по слухам поляк. Из головы вылетели все заготовленные слова типа "геширр - посуда", и я сказал: "Ихь виль цу филь!" Поляк ухмыльнулся на мое "хочу много чего": "Дойч ферштее нихт - пшел вона!" Тут я пустил его трехэтажным. Негромко. Как подобает миллионеру. Он понял. И я получил требуемое, включая кофейник, который давали не всем.
В нашей коммуналке с общей кухней жили три семьи: немецкая - с Кубани, еврейская - из Ленинграда и моя, смешанная,- из Москвы. Четвертая комната пустовала.
Древнюю, неизвестно чью бабушку из еврейской семьи звали Ханна Самуиловна. Ей с первого дня никак не удавалось помыться. У нас был душ, совмещенный с туалетом, и это родило известные сложности. Тем более что ей, как выяснилось, почему-то неудобно было мыться под душем - она привыкла мыться в тазу. Однажды в субботу поляк-комендант явился к нам чуть свет и затарахтел, вспомнив опять русский: "На субботник, товарищи! Лос! Все путцен газон! Разен убирать! Бери лопата! Давай, давай!.." Корпус опустел. Ханна Самуиловна решила, что от нее проку на субботнике будет мало, нагрела таз и начала понемногу мыться. Не знаю, как пронюхал комендант, что в квартире кто-то остался, но он с грохотом взлетел на третий этаж и, по рассказу с трудом успокоенной только к вечеру Ханны Самуиловны, отругал ее за самоуправство - то ли в кухне мыться было нельзя, то ли воду греть было нельзя, то ли ему Ханна Самуиловна показалась вполне пригодной для субботника,- в общем, она так испугалась, что в банном виде с полотенцем на голове кинулась на фронт работ с лопатой. Дальше комендант ловил уже ее, чтобы от ее вида не нарушался порядок работ. "Таки прав был мой покойный муж Моисей, когда говорил: в субботу ничего не делай, Ханночка, даже если надумаешь помереть!"
В немецкой семье главой и диктатором была жена - высокая женщина с усами, которая на "радость" еврейской семье готовила всякую еду на перекаленных свиных шкварках.