Они пошли в гастроном и купили к ужину все, что, по представлению коллег Марданова, полагалось покупать в таких случаях. Это было так приятно, Марданов ходил по отделам, и все названия, которые он извлекал из памяти, были ответными ударами на те уколы, которые наносили ему его сослуживцы, возвращаясь из командировок и отпусков и рассказывая об этих самых приготовлениях к ужину наедине.

Потом они взяли такси и ехали долго, прежде чем добрались до двухэтажного деревянного дома, в котором она жила, - за то же время Баку можно было пересечь не меньше пяти, а то н шести раз, - на цыпочках прошли по скрипучим лестницам,, мимо дверей, за которыми жили хорошие соседи, мимо дверей плохих соседей и мимо дверей соседей-сволочей.

Теплая и красноватая от нависшего над столом огромного матерчатого абажура комната Нины покорила Марданова своим уютом.

Нина проворно распаковала и расставила на столе все купленное в гастрономе, и ему пришлось покинуть большой диван, знакомый еще с довоенных лет своими вышитыми подушечками и гобеленом, чтобы подсесть к столу.

- Ну, что ты сидишь, как в театре, - сказала Нина. - Скоро двенадцать, разливай.

Наступила трудная минута сомнений, Марданову, конечно,, хорошо было известно, что им следует сейчас распить бутылочку, мало того, он знал, что должен и Нину склонить к этому, необходимому для естественного развития событий мероприятию, и поэтому он разлил водку по маленьким граненым стаканчикам, положил себе и Нине понемногу всякой еды, взялся даже правой рукой за свой стаканчик, но от мысли, что он должен вылить содержимое стакана в себя, ему стало тошно. Но и того, как он откажется, тоже представить себе не мог и поэтому поднял стаканчик и сказал:

- Ваше здоровье, Нина.

От резкого запаха водки внутри Марданова что-то начало лихорадочно сжиматься (словно заработал маленький насосик) и гнать вверх, навстречу запаху, все содержимое желудка.

Поэтому, пока Нина пила, он сидел, стиснув зубы, и поспешно пытался придумать хоть сколько-нибудь достойное объяснение своему нежеланию пить.