- Ой, как хорошо на улице! Весна, одно слово! - мечтательно произнесла Аннушка, заламывая руки над головой и, сцепив пальцы, несколько раз поклонилась в стороны, словно занимаясь физкультурной разминкой. Николай прильнул к её туловищу на уровне бедер и, как котенок, поглаживая ручонками-лапками бугристую плоть, щедро выпиравшую сквозь ситцевое платье, устремился за великовозрастной прелестницей внутрь тенистого, пугающего неизвестностью парка. Мы с Ритой последовали за сладкой парочкой. Мне ничего не хотелось, кроме того, чтобы вернуться в номер и завалиться спать. Впрочем, коньяк, конечно, начал оказывать возбуждающее действие, и в сумерках Рита казалась уже не такой громоздкой, а вполне аппетитной бабенкой, озорно посверкивающей глазками, когда в них попадал лунный свет, цедящийся между вершин деревьев.

Круглая полная луна, как мощный слепящий прожектор, неумолимо находила нас на всем пути следования. Мы спустились в ложбину. Под ногами что-то противно похрустывало и позвякивало.

- Ой, мне страшно! - взвизгнула Рита и похотливо прижалась ко мне сразу всеми горячими выпуклостями. Не скрою, это было даже приятно. Ее руки неожиданно ловко дернули "молнию" моих джинсов. Одновременно она опустилась на колени в прихотливой судороге и тут же дикий рев огласил окрестность. Я вздрогнул, подался назад, вырвался из разжавшихся рук Риты и тут же задернул "молнию".

Кричала, оказывается, сама Рита. Рев тут же перешел в мелкие всхлипывания. Она по-прежнему сидела на корточках, раскачиваясь с плачем из стороны в сторону.

Я пригляделся: из правой лодыжки отчетливо струилась кровь. Оказывается, вся ложбина была усеяна стеклянными осколками различного калибра от битой винной посуды, и один из них крупной изогнутой полосой торчал из лодыжки Риты, нижним концом касаясь земли.

Я наклонился, точным уверенным движением вырвал осколок и отбросил его в сторону. Кровь, кажется, побежала ещё сильнее. Я достал носовой платок и обмотал ногу. Ткань быстро потемнела и стала влажной.