Эйзенберг, пробывши там еще час, пошел домой весь радостный. Он шел по улицам, ни на что не обращая внимания, весь в себе, напевая песни; а в голове его мечтам а конца не было: его сердце наполнялось в это время таким сладким чувством, что он готов был обнять и расцеловать всякого. Пришедши домой, бросился он на стул у окна, потом вскочил и, прошедши раза два по комнате, сел опять и совершенно забылся. Если б его спросили, о чем он думает, оп бы не мог отвечать. В это время вошел Карл. - Вальтер, - сказал он ему, - полно сидеть дома; я пришел за тобою, чтобы прогуляться вместе: время чудное. - А, Карл, садись! Я пришел сейчас и устал немного. Останься со мной. Карл заметил, что друг его чертил что-то карандашом на бумаге. - Что ты рисуешь? - Так, это моя фантазия. - Твоя фантазия очень миловидна. Да не портрет ли это? Вальтер не отвечал, продолжая чертить. Карл подождал, пока он кончит; наконец, положив карандаш, спросил его машинально: - Ну, что? - Что с тобою, Вальтер? Ты рассеян, это не без причины. - Ах, Карл, Карл! - сказал Вальтер, опять задумываясь. Карл долго смотрел на Эйзенберга, наконец сказал тихо: - Как хороша она! - Прелестная девушка! - Какое наслаждение смотреть на нее! - Да, быть с нею, говорить с нею - вот счастие! - Умереть у ног ее - вот блаженство! - докончил громко Карл и покатился со смеху. - Что это значит, Карл? Разве ты знаешь Цецилию? Ты смеешься? - Попался, - говорил Карл, продолжая смеяться, - попался и высказал все, что было на душе. Видишь, как немудрено узнать твою тайну. Ну, не сердись же. Мне ты мог ее сказать. Итак, Цецилия, прелестная Цецилия владеет твоим сердцем, - прибавил он патетическим тоном. - Послушай, Карл, - сказал несколько серьезно Вальтер, если ты хочешь смеяться надо мною, так лучше ступай вон, а то слишком не хорошо узнать секрет другого и потом смеяться над пим. Разве я лез к тебе с моею доверенностью? - Полно, полно, по сердись.